Апартаменты в центре Москвы

СЕРГЕЙ МАКОВЕЦКИЙ: "В ПЯТЬ ЛЕТ Я НАУЧИЛСЯ ЦЕЛОВАТЬСЯ ВЗАСОС С БАРЫШНЕЙ ИЗ

				
				
				
СЕРГЕЙ МАКОВЕЦКИЙ: "В ПЯТЬ ЛЕТ Я НАУЧИЛСЯ ЦЕЛОВАТЬСЯ ВЗАСОС С БАРЫШНЕЙ ИЗ
СОСЕДНЕГО ПОДЪЕЗДА".
   Андрей ВАНДЕНКО
"ФАКТЫ" (Москва).
   Киев для Сергея Маковецкого родной город, но и для меня не чужой. На правах
почти земляков, едущих на батькивщину, мы общались на "ты". А как
по-другому?.
   "Киев словно отдалился от меня, превратился в красивый альбом с картинками".
   -- Семечки возьмем, Сергей? Что за прогулка по Киеву без семечек?.
   -- Тогда уж не семечек, а "семачек". Видно, давно ты дома не был, коль
запамятовал, что здесь говорят "семачки", "Серожа".
   -- Лады, Серожа. Так мы берем семачки или как?.
   -- Думаю, все же обойдемся. Настроение не то... Вдруг поймал себя на мысли,
что Киев словно отдалился от меня, превратился в красивый альбом с
картинками. Вроде бы все вокруг родное, знакомое, но -- неживое, холодное.
Странное состояние, не знаю, как описать его словами... Думаю, эта перемена
в отношении к городу, в котором вырос и который по-прежнему люблю, связана с
маминой смертью. Нет, не думаю, а наверняка знаю: это так. Мамочка была
пуповиной, соединявшей меня с Киевом. Понимал: у меня есть дом, есть родина.
А теперь дом опустел... Да, остались родственники, друзья, но нет самого
родного человека, поэтому впервые чувствую себя в Киеве приезжим. Поэтому
впервые остановился не в нашей квартире в Дарнице, а в гостинице на
Крещатике. Скажи мне кто-нибудь о подобном еще полгода назад, посмеялся бы в
лицо. Гостиница? Такое не могло мне и в голову прийти! Я множество раз
приезжал в Киев на гастроли, использовал любой повод, чтобы вырваться сюда и
навестить маму -- мы же, к сожалению, редко виделись. Так вот: в каждый
приезд организаторы обязательно резервировали для меня номер в отеле. Я не
отказывался: раз положено и оплачено, пусть будет. Но, наверное, так ни разу
и не переступил гостиничный порог, хотя прекрасно понимал: в номере
готовиться к предстоящему спектаклю гораздо комфортнее и спокойнее, чем в
маминой квартирке, куда сразу набивалась вся родня. Мама иногда даже
жаловалась: "Пока тебя, сыночек, не было, никто не приходил, одна сидела, а
тут все объявились". Каждый вечер, проведенный в кругу семьи, неизбежно
превращался в творческую встречу: "Серожа, расскажи..." И дальше шли вопросы
обо всем на свете: про съемки у Балабанова в "Брате-2", про Киркорова и
Пугачеву, про Путина, про третью мировую войну... Люди ведь как считают: раз
ты артист да еще из Москвы, значит, в курсе всего. А мне ведь тоже отдохнуть
хочется, посидеть спокойно, помолчать. Конечно, в этом смысле в гостинице
удобнее, но я и мысли не допускал, что могу не поехать к маме. Появиться раз
в год на сутки и ночевать где-то на стороне? Зачем же обижать родного
человека? Теперь, с уходом мамы, мне спешить не к кому...
   -- Когда Анна Григорьевна ушла?.
   -- Седьмого апреля. Я прилетел в Киев вечером пятого. Накануне позвонил
Екатерине Семеновне, лечащему врачу, и она не стала говорить дежурных слов:
мол, все может наладиться, надо надеяться и верить. Нет, Екатерина Семеновна
сказала прямо: дела очень плохи. Я прилетел и ночь провел в больнице.
Сегодня страшно корю себя, что был тогда недостаточно терпелив. Мама
мучалась от болей, я не знал, чем помочь, как облегчить ее страдания, и от
бессилия беспричинно раздражался, срывался... А потом мама стала угасать, я
слышал ее последний вздох... Рано утром вышел из больницы и поплелся домой,
еще ничего не понимая.
   8 апреля маму похоронили. Через пару дней я улетел из Киева и больше сюда не
возвращался. Это мой первый приезд с той поры. Может, поэтому все так
обостренно воспринимается?.
   -- Наверное, мало времени прошло.
   -- Верно, время лечит, но все равно отныне я буду смотреть на Киев другими
глазами. Теперь мой дом не здесь, а в Москве. Там семья, работа, коллеги,
вся моя жизнь.
   -- Задавал тебе этот вопрос несколько лет назад, поэтому могу повторить и
сегодня: почему ты не забрал маму к себе, если так в ней нуждался?.
   -- Что ты! Я предлагал, но она не хотела ехать. Когда у мамы возникали
проблемы, мне приходилось решать их по телефону или бросать все и нестись в
Киев. Конечно, было бы удобнее, если бы мама находилась рядом. Но не мог же
я силой заставить ее переехать! Мамина логика тоже понятна: здесь жили ее
подруги, родственники. Привыкла она к Киеву! Помню, мамочка на месяц
приезжала ко мне в Москву и в конце концов застонала: "Боже, никто не
поверит, что я видела сына утром, когда он просыпался, и ночью перед сном.
Он же живет в театре и на съемках!" Словом, мама предпочла Киев, свою
квартирку на Харьковском шоссе в доме номер 13.
   Знаешь, сегодня переступил порог маминой комнаты и... Все время хотелось
оглянуться, но я знал: никого не увижу. Пусто. Прибрал, вытер пыль,
проветрил комнату, закрыл дверь и ушел. Все.
   -- А что сталось с маминой собакой? Почему ты не забрал ее в Москву?.
   -- Неужели думаешь, я бросил бы Бима? Мне очень нравилась эта беспородная
дворняга, взял бы ее без колебаний, но у меня же кот! Если бы ты знал,
какими глазами смотрел Бим, когда я уезжал... Сердце разрывалось, но что
поделаешь? Конечно, я ничего не сказал Биму про маму, но, кажется, он все
понял. Собаки умеют чувствовать: Впрочем, Бим, говорят, сейчас в хороших
руках.
   "С отцом мы не знакомы, даже не представляю, где его искать".
   -- Твой отец был на похоронах?.
   -- Нет. Мы с ним незнакомы, даже не представляю, где его искать. Он ушел от
нас до моего рождения. Периодически, правда, появлялся у мамы, но почему-то
делал это, когда меня не было дома. Одно время я ждал, что он объявится.
Все-таки я уже снимался в кино, с триумфом гастролировал в Киеве, и мне
казалось, что отец захочет увидеть живьем ставшего известным сына. Нет. А
потом уже у меня пропал интерес, я понял: у нас нет ничего общего, кроме
внешности. Говорят, я сильно похож на отца. Даже походкой. Но портретное
сходство -- это еще не все, верно? Внутренне я всегда был связан только с
мамой, поэтому, когда однажды отец все же позвонил мне, разговор у нас не
получился. Обменялись парой фраз и на этом распрощались. О чем теперь
говорить?.
   -- В детстве тебя, наверное, дразнили байстрюком?.
   -- Мама всегда в таких ситуациях говорила: "Байстрюк, но с добрых рук". Не
помню, чтобы это сильно меня обижало. Меня любили -- и нянечки в детсаду, и
учителя в школе. На детство я не грешу, оно было замечательным.
   -- И это говоришь ты, родившийся в бараке?.
   -- Ну и в бараке, а что тут такого? Тогда не было другого жилья. Мама
приехала из села Полидаровка, что в ста с гаком километрах от Киева, сперва
работала на стройке, потом пошла на химзавод. Когда на левом берегу Днепра
стали строить кирпичные дома, нам почти сразу дали комнату в коммуналке. Я
много занимался спортом, наравне со старшими пацанами участвовал в уличных
драках, в пять лет научился целоваться взасос с барышней из соседнего
подъезда. Люда, наверное, была даже младше меня, но нас дразнили женихом и
невестой, а мы всерьез думали, что вырастем и распишемся. На месте, где мы
целовались, теперь стоит стол, на нем мужики "козла" забивают...
   -- С кем-то из старых друзей поддерживаешь отношения?.
   -- По сути, нет. Нас было трое молочных братьев -- Славик, Гриша и я. Мы
ровесники и жили в одном бараке, вот матери скооперировались и выкармливали
нас по очереди -- им ведь приходилось еще работать. Казалось бы, вскормлены
одним молоком -- связь на всю жизнь. Ан нет, потерялись: один -- в Минске,
второй где-то в Киеве...
   Следующая картинка из детства. В протекающей по соседству с нашим домом
речке-вонючке я однажды нашел выброшенный кем-то старый коричневый портфель.
Как мог, привел его в порядок и каждый день стал выходить к ближайшей
трамвайной остановке "Институт химии". Дожидался, когда трамвай тронется, и
быстро шел вдоль рельсов, изображая школьника, спешащего после уроков домой.
Мне казалось, что все пассажиры смотрели только на меня, такого серьезного и
-- главное -- взрослого. Трамвай уходил, я возвращался на исходную позицию,
и все повторялось вновь. Эта игра могла продолжаться часами! Иногда хочется,
чтобы вернулось то детское состояние безотчетного праздника. Наверное, люди
в трамвае и не замечали смешного малыша с портфелем, но я-то видел себя в
центре мира!.
   -- Больше подобного не испытывал?.
   -- Было. И тоже здесь, в Киеве. Кстати, знаешь, когда я впервые попал в
центр города, на Крещатик?.
   -- Наверное, на какой-нибудь праздник вышел с мамой прогуляться туда-сюда.
   -- Правильно, на 1 Мая, но не с мамой. Мы ведь жили в Дарнице, а это на
другом берегу Днепра. Мы с пацанами в центр никогда не шастали. Что нам там
делать? Подумаешь, Крещатик! Вот Левобережье -- это да. Другой город, другая
планета! Словом, на главную улицу Киева я впервые вступил в праздничной
колонне демонстрантов вместе с детским театром Дворца пионеров и школьников.
Тут-то я вновь почувствовал себя мальчиком с портфелем, на которого смотрит
мир. Мне дали палку с бумажными цветами, и я нес ее, очень гордый собой.
   -- А на трибуне стоял Щербицкий и махал деткам ручкой?.
   -- Я не видел ни Щербицкого, ни других начальников. Признаться, и трибуну-то
не разглядел. Для этого нужно было хотя бы раз скосить взгляд в сторону, я
же смотрел строго вперед, стараясь с честью выполнить поставленную задачу..
Сегодня, когда мы шли с тобой по Крещатику, меня действительно узнавали,
просили автографы, это, безусловно, грело, но все равно нынешнее состояние
не сравнить с ощущением полета, испытанным тогда, много лет назад... Вот
тебе и зигзаг времени.
   -- Как ты попал в театр Дворца пионеров, если этим самым пионером не был?.
   -- А я никому об этом не рассказывал. Получилось как? Когда мой класс
посвящали в юные ленинцы, мы с мамой уехали в село праздновать Пасху. Так я
пропустил торжественное событие. Только, пожалуйста, не ищи в этом
политическую или идеологическую подоплеку.
   "Мама была простой женщиной, выросла в селе...".
   -- И в том, что тебя не взяли в институт Карпенко-Карого, нет второго дна?.
   -- Не думаю, будто меня всерьез не хотели принимать, скорее, мое место было
кому-то уже обещано. Впрочем, какой резон винить других, если я сам срезался
на сочинении, получив двойку?.. И все же время вступительных экзаменов
вспоминаю с удовольствием. Быстро сложилась компания, мы облюбовали дворик с
агитплощадкой между институтом Карпенко-Карого и театром Леси Украинки и
постоянно приходили туда, предварительно купив в соседнем гастрономе дешевый
"Токай". Пили вино и читали друг другу стихи. Мы же все мечтали стать
артистами! Из нашей компании не поступило двое...
   -- Тяжело переживал неудачу? Впрочем, о чем я спрашиваю? Конечно, тяжело.
   -- Но это не было для меня крахом. Обиду испытывал -- да. На себя. Наверное,
поэтому и не стал лихорадочно подавать документы в другой вуз, хотя время
позволяло. Мама говорила: "Сыночек, может, попробуешь куда-нибудь поступить?
А то ведь в армию пойдешь!" Но я уже устроился в Театр Леси Украинки рабочим
сцены.
   -- Анна Григорьевна, наверное, только руками всплеснула?.
   -- Мама была простой женщиной, выросла в селе, всю жизнь работала на
производстве, но она обладала внутренней интеллигентностью, которая
проявилась и в том, что мамочка не стала меня отговаривать. Решил, значит,
иди. Год таскал декорации, узнал, что значит "натягивать половик" и
"шплиновать", а также много других полезных вещей.
   -- До этого ты бывал в театре?.
   -- Не поверишь, один раз! Вместе с одноклассниками посетил с
культпоходомкиевский ТЮЗ. Все! Я же не театром увлекался, а кино, бредил его
героями.
   Что ты! По Крещатику бегал Иоганном Вайсом!.
   -- Из "Щита и меча"?.
   -- Ну да! Во мне звучала мелодия "Та-да-а-да-да-да-да-да-да-а... С чего-о-о
начинается Ро-о-одина-а-а..." Я пел и, отстреливаясь, дворами уходил от
преследования.
   -- Враги гнались?.
   -- Конечно! Разведчика всегда выслеживают. Ты разве не знал? Мы с приятелем
разрабатывали сложные подпольные операции и даже изготавливали листовки. Не
вспомню их содержания, но не забуду выражения лица случайного прохожего,
взявшегося читать нашу прокламацию. У него округлились глаза, он стал
лихорадочно озираться по сторонам в поисках милиции.
   -- Не позвал постового?.
   -- В тот раз обошлось, но все же близкого знакомства с киевской каталажкой
избежать мне не удалось. Правда, это случилось намного позже, когда я уже
достаточно известным артистом приехал сюда и попал в милицейскую облаву. Мы
с приятелем сидели в кафе, мирно выпивали, и вдруг в зал ввалились бравые
парни: "Предъявить документы! Не разговаривать! Следуйте за нами!" По
наводке разыскивали какого-то убийцу и мели всех мужчин, похожих на
подозреваемого. Меня привезли в отделение, посмотрели, кого взяли,
извинились и... отпустили.
   -- Помнишь момент, когда незнакомые люди начали узнавать тебя на киевских
улицах?.
   -- Наверное, после картин "Патриотическая комедия" и "Макаров". Фамилию
знали не все, но физиономия уже примелькалась, и прохожие, встречая меня,
невольно присматривались попристальнее: где-то мы этого типа явно видели.
   -- Ты ведь, по-моему, никогда не снимался на Киностудии Довженко?.
   -- Не звали. Наверное, не слишком подхожу на роль "щирого хлопця". Правда, я
достаточно много работал на Одесской киностудии, но это не Украина, а
отдельное государство. Так что в Киеве меня стали узнавать по фильмам,
снятым в других городах. И все же то узнавание не сравнить с триумфом,
пережитым мною после гастролей с виктюковской "М.Баттерфляй". Это, кажется,
92-й или 93-й год. Взрыв, бомба! Вообще считаю "М.Баттерфляй" лучшим
российским спектаклем 90-х годов, но то, как нас принимали в моем родном
Киеве, не поддается описанию. Фантастика, фейерверк! Я шел по Крещатику, а
за мной двигалась плотная толпа людей. Мы подходили к Октябрьскому дворцу и
останавливались, сталкиваясь с еще одной толпой, состоящей из жаждущих
добыть лишний билетик. Я не мог пробиться к служебному подъезду дворца! Люди
стояли стеной, они с радостью потеснились бы, но были не в силах
пошевельнуться. Пришлось вызывать охрану, которая кое-как расчистила проход
в людском море. После спектакля я гулял по городу и везде слышал за спиной:
"Маковецкий пошел, Маковецкий...".
   -- Чувствовал себя победителем?.
   -- Приятное состояние. И даже очень. А что? По-моему, нормальная реакция. И
когда получил звание заслуженного артиста, жутко обрадовался, хотя с
формальной точки зрения в моей жизни почти ничего не поменялось, даже
прибавка к жалованию оказалась мизерной. И все же ощущал себя счастливым:
это звание нужно было не мне, а мамочке. Она потом говорила подружкам: "Мой
Серожа -- заслуженный артист всей России". К сожалению, мама не дожила до
моей Государственной премии, но я ей вчера об этом сказал, когда ездил на
Лесное кладбище. Мама услышала, я знаю. И все же жалею, что многие слова не
произнес при жизни, приходится шептать их вдогонку...
   -- Не жди ухода, отдавай долги живым.
   -- Я научился жить без долгов. И финансовых, и моральных. Да, у меня есть
двоюродная сестра Дуся, есть тетя Лида, которая сказала: "Серожа, боюсь, ты
перестанешь к нам приезжать". Нет, смерть мамы не стала занавесом между мною
и людьми, я все и всех помню.
   "Всякий раз мама снаряжала меня в дорогу так, словно я отправлялся в
голодный край".
   -- Увидел в Киеве то, что тебе не понравилось?.
   -- Я видел это и раньше. И не только в Киеве, но и в Москве. Не люблю
национализм в любых формах -- русский он или украинский, не имеет значения.
Не понимаю попыток церкви разделить прихожан на своих и чужих. Для полного
счастья нам только религиозных войн не хватало! Не приемлю местечковый
уровень мышления у людей, берущих на себя смелость говорить от имени народа.
   -- Полагаешь, в Россия этого нет?.
   -- Наверняка есть, но мы же сейчас говорим об Украине... Меня поражает
терпение нашего народа. Доколе?.
   -- Смотри, договоришься! Не будут пускать в Украину.
   -- Я же любя! Если страна станет по-настоящему свободной и независимой, даже
если войдет в Евросоюз и для въезда на ее территорию мне понадобится виза,
буду рад.
   -- Ой ли?.
   -- Найду способ получать визу без очереди. Хохол я или нет?.
   -- Ты хочешь сегодня что-то доказать Киеву и киевлянам?.
   -- Я и раньше ничего не доказывал. Как-то после очередных гастролей
проходила моя пресс-конференция, и на нее пришел Николай Николаевич
Рушковский, замечательный актер Театра Леси Украинки, на курс которого япоступал
в институт Карпенко-Карого. Мне задали вопрос: "Как получилось, что
вас, такого талантливого, не приняли в киевский театральный вуз?" Наверное,
собравшиеся ждали, что Маковецкий начнет рассказывать Николаю Николаевичу,
какого ученика он потерял. Но я вполне искренне ответил: раз не поступил,
значит, не был в тот момент готов.
   По-моему, это вообще пустое занятие -- пытаться доказать что-либо другому.
Если человек не хочет тебя понять, можешь хоть голову разбить -- без толку.
Доказывать надо только себе. Помню, как злился, что меня не пускают в
ресторан Дома кино. Стоит охранник и требует пропуск, а я тогда еще не был
членом Союза кинематографистов... И так мне хотелось получить заветное
удостоверение, чтобы сунуть его под нос стражу и гордо пройти в зал. Вступил
в Союз. И что ты думаешь? Желание ходить в ресторан Дома кино пропало, хотя
у меня уже не спрашивали документ на входе -- на экраны вышли фильмы с моим
участием, стали узнавать в лицо...
   -- Есть ритуал, который ты должен совершить, приезжая в Киев?.
   -- Ритуал?.
   -- Ну, не знаю... Скажем, сходить на Бессарабский рынок, купить свежего сала
и меда. Или, допустим, семечек.
   -- Сало, семачки -- святое. Но для этого мне не приходилось ходить на рынок.
У меня же была мамочка. Всякий раз она снаряжала в дорогу так, словно я
отправлялся в голодный край. Баночки-скляночки, варения-соления, яблоки,
картошка... Пока был студентом, это по-настоящему спасало. А потом уже стал
зарабатывать и не хотел все это брать, лень было тащить. Поездами я давно не
езжу, предпочитаю летать, а теперь представь, как я вхожу в салон, весь
увешанный стеклотарой... Словом, норовил "забыть" мамины гостинцы, но она
знала мои ухищрения и добивалась своего. А теперь мамы нет, некому меня
собирать. Вот ты спросил, и я задумался: наверное, впервые поеду из дома с
пустыми руками. Только "Киевский" торт обязательно куплю. В подарок. Ритуал,
говоришь...
   Начинали с грустного и таким же заканчиваем... Вредная штука --
воспоминания. Они не двигают вперед, а только душу бередят, отбирают силы,
заставляют переживать заново. Вспомнил последнюю поездку в село, в
Полидаровку. Сидели с родней, разговаривали о чем-то. И вдруг Юра, мой
двоюродный брат, тяжело вздохнул и сказал с тоской: "Серожа, как я тебе
завидую! Я ведь нигде не был и ничего не видел. И уже не увижу..." Юра --
механизатор широкого профиля, замечательный специалист, классный мастер. Не
его вина, что нет в деревне жизни, что из тысячи гектаров засеяно двести, и
на все хозяйство -- один комбайн. Мы с тобой сейчас вернемся в Москву, а
через неделю я улечу на съемки в Прагу. Прямо оттуда отправлюсь на
театральный фестиваль в финский Тампере, а затем -- в немецкий Веймар. Из
Германии полечу сниматься в Лондон. А Юра так и останется в селе. Когда он
впервые приехал в Киев, я купил ему мороженое в вафельном стаканчике. Юра
умудрился выесть серединку, оставив стаканчик целым. Он подумал, что
стаканчик сдавать надо... Господи, чем люди-то виноваты, что же за жизнь
такая пошла, а?.